Форум » Любимый город » Шана Това! » Ответить

Шана Това!

7 son of the 7 son: Шалом! Шана Това! в общем, лехаим!

Ответов - 53, стр: 1 2 3 All

Demyan: Прикольно!Только увидел фотку-Мойшинмонтаж.Это моего корефана монтаж.В Аккермане находится.

CoolChemist: cтрелок-радист спасибо, я имею счастье читать за таких людей. Пишет складно и за мозг берет

cтрелок-радист: не совсем в кассу (хотя ... ) просто приятный легкий рассказец в отрочество окунуться милости просим Полагаю, многие мужчины со мной согласятся, что первое бритье занимает очень важное место в жизни каждого из нас. Когда ты первый раз удаляешь лишнюю растительность с лица ты чувствуешь себя повзрослевшим и возмужавшим. В юности это кажется ещё одной важной ступенькой на пути из мальчика в мужчину. И очень хорошо, что мне есть что вспомнить, и есть чем поделится по этому поводу. Дело было давно, во времена моей славной юности. Был я на летних каникулах у дедушки с бабушкой в славном городе-герое Одессе. Было мне 15 лет от роду, я был уже серьёзный джентльмен с мужественной и красивой, как мне тогда казалось, щетиной на лице. Но, во время очередного вечернего рандеву с одной юной прелестницей я остался без поцелуев, а прекрасная фройляйн мотивировала свой отказ тем, что я небрит и щетина моя больно колет её нежные щечки. Я вернулся вечером домой в расстроенных чувствах и решил во что бы то ни стало завтра наверстать упущенные за сегодня робкие и нежные поцелуи моей тогдашней дамы сердца. Я со всем сурьёзом и деловым видом, таким, который бывает у мужчин моего возраста, которым очень нужно поговорить о чём-то очень важном с мужчинами старшего возраста, подошёл к своему деду и попросил его одолжить мне бритву. Дедушка хитро взглянул на меня (всегда поражался, откуда он всё знает) и спросил: - Что, барышня твоя гусаров-то не любит? - Нет, - говорю. Хотя, какой я к чёрту гусар? Так, пушок под носом. - Ну, хорошо, идём, – коротко ответил дед, и мы с ним вышли из дому в прекрасный и тёплый одесский вечер. Мы шли около пятнадцати минут и всю дорогу я пытался дознаться, куда же мы всё-таки направляемся? А дедушка лишь хитро улыбался, отвечая, что я скоро сам всё узнаю и мне можно и потерпеть, ради такого-то дела. «Какого же такого дела?»- сгорал я от любопытства. Я знал, что все дела, в которые меня посвящает дед, всегда очень важные и очень интересные, но от этого любопытство только сильнее грызло меня. Он вёл меня по узеньким причудливым улочкам, которых сейчас уже наверное и нет вовсе. На улочках стояли низенькие, крытые жестью двухэтажные домики, в каждом из которых был маленький, уютный внутренний дворик. На балконах солидно курили мужчины, бережно поливали цветы дамы, а из окон доносились голоса детей и запахи приготовляемой на кухоньках снеди. Мы прошли обшарпанный, но от этого какой-то жутко галантный переулок, как пожилой профессор в потёртом костюме, и оказались в одном из таких оживлённых, полных событий и новостей двориков. Где-то очень близко, в тени лип было слышно стук доминошных костей о стол и азартные возгласы, перемешанные шутками и смехом почтительных пожилых одесситов, в средине двора гоняли в футбол мальчишки, а девчёнки сидели на скамейке неподалёку и вели свои девичьи разговоры, искоса поглядывая хитрыми глазками на юных футболистов. На верёвках сохло белье, дворник обрезал слишком разросшийся виноград, а на капоте очень модных тогда жигулей с видом полной гармонии с окружающей средой лежал огромный котище. Очевидно было, что кот этот – достопримечательность двора. Его кормят и любят все, а ругать его, и уж тем более – прогонять с капота – жуткое святотатство. Дедушка поздоровался с дворником, рукой поприветствовал игральный клуб; я, конечно же, последовал его примеру, так как точно знал, что если дед что-то делает, то делает он это не зря и мне самому нужно не зевать, а скорее повторить за ним. Так что я тоже незамедлительно поздоровался со всеми, кто попал в поле моего зрения. Даже с котом. И последовал вглубь двора, стараясь ни на шаг не отставать от дедушки, иначе рисковал пропустить что-то очень важное. Тем более, что вот-вот и я узнаю, что же за дело нас сюда привело. Дедушка остановился под окнами одной из квартирок, поднял голову и, придерживая рукой кепку, позвал по имени: - Прохор Соломонович! Занавески на одном из балконов второго этажа зашевелились и на балкон театрально вышла приятная, розовощёкая и пышная тетушка. Это была тётушка такого типажа, который сотни тысяч раз описан в одесских анекдотах и смешных историях. Эдакая кровь с молоком. Жгучая брюнетка с необъятным, как родина, бюстом. И невольно вспоминается фраза Саввы Игнатьевича: «Характер такой – что фронтом командовать!». С первыми нотками её голоса я встал, как вкопанный, и заворожено слушал волшебный одесский говор: - Хто это там гудит, как Ерехонская труба, ей Богу? Порядочные люди в такую рань все спят! - Софа Марковна, я дико извиняюсь, за столь поздний визит, но у нас вопрос жизни и смерти, который порешать может только ваш благоверный. - А, Петр Григорьевич, это таки вы? А я вас за занавеской и не узнала. А кто это с вами? Внучёк ваш, Митя? - Да, мой, - и тут дед подтолкнул меня в спину, чтоб я показался на глаза. Я неуверенно сделал шаг вперёд и настолько сильно засмущался, что даже кончики ушей у меня покраснели, - Софа Марковна, будьте так добры, окликните Прохора Соломоновича, если он не сильно занят? - Да не занят, шоб он был жив и здоров! Ой, Митенька, а вырос-то как… Ну прямо жених! Софа Марковна с присущей ей грациозностью скрылась за занавеской и спустя полминуты на балкон вышел Прохор Соломонович. Это был сухонький седой мужчина в шерстяных домашних брюках и клетчатой рубашке. В зубах у него был красивый янтарный мундштук с дымящейся папиросой, а покрытое морщинами лицо светилось каким-то юношеским задором и озорством. - Здравствуйте, Прохор Соломонович, как ваше здоровье? - дедушка поприветствовал своего друга, а меня, охваченного впечатлением от его супруги, хватило лишь на то, чтоб смущенно кивнуть и пробормотать «здрасте», и я от своей неловкости засмущался ещё больше. - Здравствуйте-здравствуйте! Спасибо, и вам того же желаю. По делу ко мне, да? - и Прохор Соломонович с улыбкой глянул на меня. - Да-да, по делу! – и дедушка лукаво мне подмигнул. - Поднимайтесь в квартиру, не будем же мы о деле на улице толковать? Дедушка указал мне рукой на дверь подъезда, и я послушно пошёл вперед. Подъезд выглядел именно так, как полагается выглядеть любому уважающему себя подъезду. Потрескавшаяся краска на стенах, местами белая штукатурка, деревянные перила и исторические надписи углём на стенах. Мы поднялись на второй этаж, где в открытых дверях нас уже ждала Софа Марковна. Она любезно пригласила нас в прихожую и вручила тёплые домашние тапочки, сопровождая это бесконечными расспросами об учёбе, о том, как дела в Киеве и о том, как мне нравится в Одессе. Казалось, ей вовсе не нужно было отвечать, да и при всём моем искреннем желании произвести приятное впечатление, я бы всё-равно не смог, так как за вопросами тут же следовали шутки, просьбы передать привет бабушке, родителям и всей родне вплоть до самых дальних родственников и ещё сотни фраз, смысл которых я улавливал весьма слабо и просто наслаждался её забавной манерой выражаться. Небольшая квартирка была чистой и опрятной. Софа Марковна славно трудилась над их гнёздышком, и такого домашнего уюта, как в их двушке я не видал нигде. Из кухни пахло выпечкой, очевидно Прохора Соломоновича на ужин ждал пирог с грибами. Так что, ко всем уже имеющимся достоинствам его супруги я тут же приписал ещё и отменный кулинарный талант. Нас провели в комнату, в которой стояло старинное помпезное трюмо с огромным зеркалом и с множеством флаконов и бутылочек на нём, напротив которого возвышалось высокое парикмахерское кресло, накрытое свежей белоснежной простыней. На полках рядом с трюмо стояли коробочки и чехлы с различным парикмахерским инвентарём, а сама комната пахла лосьоном. Наконец-то я понял, что за дело привело нас сюда. Я испытывал смешанные чувства. С одной стороны мне было страшно и непривычно, ведь своё сегодняшнее вечернее бритье я представлял несколько иначе, а с другой стороны мне было очень интересно и я испытывал гордость от того, что мне завтра утром будет чем похвастать перед ребятами. Ведь ни один из них не мог похвастать тем, что уже начал бриться, и уж тем более не ходил для этих целей к цирюльнику. Я был очень благодарен деду за такой подарок, но, тем не менее, я не мог не поделится своими переживаниями, поэтому спросил: - Деда, а зачем это всё? Я ведь просто бритву одолжить попросил? - А ты думал, я тебе свою бритву дам? Чтоб ты завтра к своей барышне с изрезанным лицом заявился? Она тогда на тебя вообще смотреть перестанет. Кому нужен шилом бритый хлопец? Я и отца твоего первый раз, тоже, к Прохору Соломоновичу привёл. Мы с ним ещё с армии дружим, цирюльником он у нас в роте служил. Кому же, как не ему, детей своих доверить могу? Но тут, рассказ деда прервал появившийся хозяин. Он был всё в тех же шерстяных брюках, но уже в чистой, выглаженной и накрахмаленной белой рубашке. В руках у него была мисочка, от которой валил пар, а с руки свисало несколько чистых вафельных полотенец. Глядя на то, как подготовился к ритуалу дедушкин друг, меня вдруг охватило торжественное чувство, настоящее ощущение праздника, и от волнения у меня по телу даже прошла лёгкая дрожь. Прохор Соломонович поставил мисочку на трюмо и приказал мне пройти в ванную и умыться с мылом, а сам тем временем принялся расставлять на трюмо инструменты и подготавливать «трон» к действу. В ванной я старательно вымыл лицо, шею и руки с мылом, что само по себе было довольно проблематично, так как вдали от родителей меня не сильно волновал вопрос вымытой шеи, но в данном случае я трепетно отнесся ко всем требованиям мастера. По моему возвращению Прохор Соломонович как раз заканчивал править бритву на ремне. Я даже немножко раздосадовался, ведь мне было страшно интересно понаблюдать за всем, что делал дедушкин друг. Меня усадили в кресло и накрыли простынкой, затем мимолётным движением Прохор Соломонович откинул спинку кресла назад, и накинул мне на лицо распаренное полотенце. Поначалу было горячо и непривычно, но я не стал подавать виду, ведь я же уже мужчина. Со мной обращаются, как со взрослым, поэтому я должен вести себя соответственно. Мастер надел чистые нарукавники и принялся взбивать кисточкой в пиалке крем для бритья, параллельно ведя неспешную беседу с моим дедом. Они вспоминали службу в армии, вспоминали свадьбы друг друга, какие-то общие весёлые истории и то, как мой дед впервые привёл моего отца бриться. А я лишь завороженно слушал, боясь прервать такие интересные рассказы. В конце-концов всё было готово к процессу, с меня сняли полотенце, выровняли спинку кресла и густо нанесли крем для бритья на лицо. Я сидел молча, и гордо наблюдал за своим отражением в зеркале трюмо. «Ну, чёрт побери, Серега обзавидуется, когда расскажу!» - думал я. Прохор Соломонович бережно подхватил бритву и тут я немножко испугался. Всё-таки, сейчас незнакомый человек будет острым лезвием водить у меня по лицу. Но, дедушкин товарищ заметил волнение в моих глазах и сразу же завёл со мной разговор. Он говорил так спокойно и добродушно, что все мои страхи моментально куда-то испарились. Рассказал мне, как впервые брил моего отца и как тот точно так же, как я, переживал и боялся. Рассказывал мне все тонкости: как лучше бриться, какую бритву покупать и как за ней ухаживать, как ухаживать за кожей до и после. И я тогда искренне сожалел, что у меня нет возможности записывать каждое слово, потому что всё было безумно интересно и полезно. Признаться, я был под таким впечатлением от техники исполнения, что совершенно потерял счёт времени. Дедушка подшучивал надо мной и рассуждал о том, какой я завтра буду красивый и как все девчёнки будут за мной упадать и как я буду задирать нос от гордости. Прохор Соломонович посвящал меня в тонкости ухаживаний за прекрасной половиной и со смехом вспоминал, как ухаживал за Софой Марковной. Кстати, супруга мастера побеспокоила нас только раз за всё время и то только лишь для того, что забрать стирку и поставить нас в известность о том, что после всего мы обязательно будем пить чай. И судя по её взгляду она искренне гордилась супругом и знала, какой он молодец и как хорошо он делает своё дело. И как было досадно, когда последний раз бритва скользнула у меня по коже, как меня протерли чистым полотенечком и сбрызнули одеколоном, а Прохор Соломонович с гордостью объявил, что процесс окончен и я теперь «как новая монетка». И я нехотя, можно даже сказать, скрепя сердце вставал с кресла и всё ещё завороженно изучал инструменты мастера. Вечер плавно подходил к концу, мы пили чай с прекрасным и вкуснейшим пирогом с грибами и я слушал бесконечные истории двух людей, которые дружили всю жизнь. Хозяйка хлопотала вокруг нас, постоянно щебеча и рассказывая, кто из известных одесситов имел честь стричься и бриться у её мужа. А через открытое окно было слышно, как дворик плавно погружался в сон и как затевали свои трели сверчки и поздние птицы. Мы распрощались лишь глубоким вечером, и я был очень рад, когда хозяин пригласил нас через неделю «постричься, а то скоро заростёшь, как мамонт». А на следующий день я прилетел к своей подружке с цветами, заботливо срезанными с клумбы противной соседки, и старался всячески обратить её внимание к своей гладенькой физиономии. Мы гуляли в парке культуры и отдыха, ели мороженное, катались на аттракционах без конца болтали и смеялись. А вечером было много робких и нежных поцелуев и горячих объятий. И её румяные щечки больше не кололись о мою щетину. И сейчас, каждый раз, когда я беру в руки бритвенный станок, я мысленно проделываю всё тот же путь через узкие оживлённые улочки и тихие дворики, в ту крохотную, уютную одесскую квартирку к старому трюмо, за которым работает мастер с золотыми руками и добрым не стареющим сердцем. И как будто время никуда не летит, как будто мне всё ещё пятнадцать лет. © Анастезиолог

CoolChemist: Одессит Леонид Сарсер намерен направить обращение в украинский парламент с целью придания одесскому языку статуса регионального. По мнению Сарсера, одесский язык в административно-территориальной единице является родным для более чем 10 процентов местного населения. Следовательно, он может претендовать на официальный статус.Гражданский активист заявил “Храбро”, что “одесский язык, конечно, не первый в мире по красоте и образности, но уж никак и не второй“. Поэтому он заслуживает официального признания: тем более, что существуют даже специальные словари одесского языка.— О! Вы мне как раз и надо, — заявил Леонид Сарсер, когда журналист “Храбро” представился для интервью. — Сколько можно ходить вокруг да около языкового вопроса, пора заявить своё законное право! Одесса, конечно, город-герой, так что жить здесь настоящий героизм, но ведь живут же люди! Всякие болтологические политики пусть закроют рот с той стороны и дадут нам спокойно высказать своё мнение: одесскому языку таки надо полноправно необходимо жить.По мнению одессита, новым региональным языком необходимо выпускать газету “Одесский безвестник”, свободно общаться и даже заполнять налоговые декларации. “Всё равно серьёзные документы в Одессе ни на что не влияют. Не случится ничего страшного, если в графе “ваши доходы за год” одесский чиновник напишет “есть немножко”, — уверен Сарсер.Пока что Леонид Сарсер считается малоимущим: он открыл собственный благотворительный фонд “Меркурий” и собирает деньги на поддержку одесского языка у памятника Дюку, под барельефом с одноимённым греческим богом. Заведует пожертвованиями лично Леонид, который за лето успел загореть до цвета потемневшей латуни. По словам инициатора, идея фонда родилась пять лет назад, когда было замечено, что люди пытались засовывать монетки в щели барельефа, царапать памятник. Другие граждане — напротив, выковыривали монеты. Когда появился горшок, монеты в памятник совать перестали, а деньги пошли на благие нужды.Сам Сарсер написал книгу “Маленький справочник за одесский язык” и в данный момент ищет издателей. По словам автора, одесский язык настолько богат и всеобъемлющ, что передаёт в разных формах и знаках даже речь животных и живой природы, поэтому обязательно нуждается в сохранении, заботе и государственной поддержке.

Lucky fox: CoolChemist пишет: Одессит Леонид Сарсер намерен направить обращение в украинский парламент с целью придания одесскому языку статуса регионального Выскочка и популист, но - небескорыстный: он открыл собственный благотворительный фонд “Меркурий” и собирает деньги на поддержку одесского языка

cтрелок-радист: Врагов у Рабиновича не было. Но его ужасно ненавидели все его друзья В одесском оперном театре сидят два меломана с нотами. Слушают оперу и перелистывают ноты. Женщина, сидящая рядом, спрашивает другую: - Вы не знаете, кто это такие? - Не знаю. Народный контроль, наверное... Наум, сидя в гостях у Мони, замечает, что женщина, накрывающая на стол, очень некрасива. - Моня, это и есть твоя хвалёная горничная? - Нюма, таки не держи меня за идиота! Стал бы я брать в горничные такую уродину!? Это моя жена. Моня пришёл из школы и говорит родителям: - Мама, папа, нам по математике задали задачу придумать! Уходит в свою комнату, и через полчаса выходит с задачей: - "Гусь весит 15 килограммов, а свинья весит 100 килограммов". - Моня, в задаче должно быть не только условие, но и вопрос! Моня снова уходит, через полчаса возвращается: - "Гусь весит 15 килограммов, а свинья весит 100 килограммов. И шо?!" В Одессе,в очеpеди: - Hе чихайте на меня! Вы pаспpостраняете инфекцию! - Я на вас pаспpостpаняю инфекцию?! Я на вас pаспростpаняю инфекцию?! Да я чихать на вас хотел! Рабинович предстал перед судом за торговлю поддельным вином. Не полагаясь на адвокатов, он защищает себя сам: - Ваша честь, вы что-нибудь понимаете в химии? Судья: - Нет, я юрист. - Господин эксперт, вы разбираетесь в законах? Эксперт: - Нет. Я химик. Рабинович: - Ваша честь, чего же вы хотите от бедного еврея?! Чтобы я разбирался и в том и в другом? В Одессе на киоске с прохладительными напитками висит объявление: "Если вы можете жить и без моей газировки, всё-таки пейте её, чтобы я тоже мог жить!". - Почему нельзя? Ты же сам сказал, что твои двери открыты для меня всегда! - Это когда ты уже внутри. Если одесский ребёнок идёт без скрипки, значит, он играет на фортепиано. Приходит дамочка к сапожнику: - Я хотела бы, чтобы вы сшили мне тапочки. - Пожалуйста, без проблем! - говорит сапожник, снимая мерку с правой ноги, - Заходите послезавтра. - Но вы же сняли мерку только с одной ноги. Между ногами же всегда есть разница! - Мадам, я сапожник! А для вашей разницы тапочки пусть шьет кто-нибудь другой! -- Тетя Роза! - бросается к гостье маленькая племянница. - Как хорошо, что вы приехали. Теперь у нас будет полное счастье! -- Почему ты так решила? -- спрашивает тетя. -- Потому что папа, когда узнал, что вы к нам едете, сказал: "Только её нам для полного счастья не хватает!"

г-н Уэф: Переход Суворова через Альпы видели? Или, может, участвовали? Так вот, сватовство Мони Эйхенбаума к Лиане Сохадзе немногим уступало написанному по следам событий батальному полотну. Сплошная экспрессия! Разве что штыковая атака прошла поодаль. Но громы и молнии летали, как ошалелые. Мой сосед, холодный сапожник дядя Йося Кырчану, сказал однажды: каждый Вий дождётся своего Гоголя! На этот раз Вия дождался пристав Гиви Сохадзе. Старый служака привык считать себя человеком взвешенным и упорядоченным. В его семье не били горничных по лицу и даже не хлопали дверью. Но что прикажете делать, пусть вы и воспитаны, как английский лорд, когда Моня, эта сиротинка Божья, запинаясь и притопывая по ковровой дорожке потрёпанными башмаками, в одночасье выложил цель своего прихода: простите, пристав, я хочу вашу дочь себе в жёны… Тут чистый ангел взовьётся, словно змей в воздушном потоке! Все вразумления по поводу сватовства Моня отверг категорически, поэтому в доме Сохадзе развернулась битва Самсона с филистимлянами. Впрочем, Лиана, как истинная Далила, моментально завладела ситуацией. Она щёлкнула Моню по носу и тут же взвизгнула. Все умолкли. – Я уезжаю к тётушке в Анкару, – легко сказала Лиана. Задумчивое облачко, заметное только Моне, пробежало по нежному лику красавицы, зацепившись за кончик носика с лёгкой горбинкой. – Рейс в следующий четверг, – продолжала Лиана, пребывая как бы в задумчивости, но зорко наблюдая за женихом. – Вернусь через два месяца. Тогда и решу, утопиться в лимане или всё-таки замуж выйти! Моня лихорадочно высчитывал: сегодня суббота… Остаётся четыре дня, чтобы собрать деньги на билет. Он должен ехать вместе со возлюбленной! Это же очевидно. Что вы смеётесь? Жизнь влюбленного – сплошь мечта о несбыточном. Двор Моти на Пересыпи принял живейшее участие в судьбе юного ухажёра. Старый Нечипайло, ветеран морских битв, ожесточённо сипел в пустую трубку. Софочка Либединская, оперная актриса из варьете, гневно выбивала ковры, словно надеясь вместе с пылью изгнать из пристава гордыню и непокорство. Даже дедушка Циммерман, улыбаясь, словно младенец, беззубыми розовыми дёснами, принёс откуда-то потрёпанную картонку. Послюнил химический грифель и вывел на картонке кривыми печатными буквами: «Евреи города Одессы! Объявляется подписка на билет в один конец для Мони Эйхенбаума. Наш Моня сирота и влюблён, как баран». Подумав, Циммерман отрицательно помотал головой и вымарал последнее слово, исправив его на «Ромео». Затем он вышел к воротам и, оглядевшись, прикрепил картонку между редкими кольями изгороди. Воззвание старого Циммермана не собрало, правду сказать, ни копейки, хоть и вызвало целые ворохи зубоскальства. Между тем раздосадованному Сохадзе и без того приходилось несладко. Как назло, именно его участку выпало несение охранной службы во время визита важных французских гостей к местным нефтяным негоциантам… … стоило мясоедовским щипачам – Зибен-Ахту, Ключарю и Сене-Сочи – увидать компанию заграничных чижиков, одетую шикарнее, чем дамский куафер Яша Глечик, у аристократов помойки тут же зачесались пальчики! А когда у Зибен-Ахта чешутся пальчики, любой, кто хоть раз прогуливался под платанами на Дерибасовской, скажет: если вы не фраер, держитесь за кошелёк! Но это вряд ли поможет. А поезд тихо ехал на Бердичев… и громадный Ваня-Ключарь, шлёпая вперевалку по Французскому бульвару, толкнул широченным плечом рохлю-французика. Тот испуганно отшатнулся на приземистого Сеню-Сочи… а сзади налетел откуда-то Зибен-Ахт. Чтобы остаться после этого гембеля при кошельке и часиках, вам не помогло бы даже притвориться швейцарским сейфом! Французы, между тем, народ скупой, невесёлый и даже довольно склочный. Незадавшимся вечером созрел международный скандал. И пристав Сохадзе вынимает для себя два пакета, что характерно, оба с нарочными. Один, от губернатора, предупреждает пристава об угрозе срыва важного международного визита с далеко текущими для всех последствиями. Другой – что у пристава вполне свободно найдутся время до утра и триста рублей, необходимые для выкупа награбленного. Жулики тоже соображают в международных осложнениях, особенно когда есть кому наставить ходящих путями неправедными… Пристав долго взвешивает на невидимых весах. Наконец, второй нарочный, смущая горничную сморканием в запотелую ноздрю, получает искомые триста рублей и скрывается в сумерках. Пристав Сохадзе отнюдь не наивен и хорошо знает дело. Любому, кто смыслит в сыскной работе, ясно, что барахло с залётного фраера сняли люди Пети-Метронома либо архаровцы Фимы-Котика… то есть, пардон, конечно – Фимы Барабанова! Оговорочка пущена оттого, что Фима-Котик последнее время канает под аристократа и бомбит фраеров лишь в Оперном театре. Наконец, клиента могла сработать контора «Зибен-Ахт со товарищи». Тут и выбирать не из чего! Но если с деньгами пристава приключится что-либо, жулики знают: вся Одесса будет неделями дрожать от облавы. Хоть Привоз закрывай! И воры сами сдадут потерпевших. Ближе к ночи в уютном доме Сохадзе раздался стук в дверь, и вышедший на крылечко пристав обнаружил тряпичный свёрток с крадеными цацками, аккуратно примотанный суровой ниткой к дверной ручке. Наутро французы передумали уезжать, и переговоры с нефтепромышленниками чопорно вышли в эндшпиль. Следующим вечером Зибен-Ахт и старый Циммерман уединились для непростой беседы. – Ты мою афишу читал? – начал Циммерман. – Это где клоуны и говорящий кот на проволоке? – спросил неунывающий Зибен-Ахт. – Мотя, конечно, клоун… но не кот! Он должен поехать в Турцию, – сказал Циммерман с почти родительской интонацией. – Ты себе ещё украдёшь, Зибен-Ахт! – Я вас умоляю, Циммерман! – сказал Зибен-Ахт. – Перевернули город и нашли мецената! Вы мне родовую травму заговаривали, старый болтун, а я уже пытался сдёрнуть с вас бранзулетку с цепочкой. Кого вы лечите? Какое дело мне до вашего Мони, трясця его матери?! – Моня очень влюблён, и Моня должен быть счастлив! – твёрдо сказал Циммерман. – Иначе мальчик отправится по скользкой дорожке. Он может вырасти циником, философом или анархистом. Ты же не хочешь, чтобы Моня сделался анархистом? – Да чтоб меня украли, если хочу! – сказал Зибен-Ахт. – Но я имею пару слов для тебя, Зибен-Ахт! – продолжал Циммерман, предостерегающе подымая тонкий, высохший палец. – Если ты откажешься помочь, я сделаю так, что вам, божедомам, мало станет места на пароходе. Слухай сюда, Зибен-Ахт, и вынь из ушей мозоли. Фима-Котик ходит до Циммермана, и Циммерман говорит дельное с Котиком. Петя-Метроном стучится в эту дверь по ночам, и я, как проклятый, иду беседовать с Метрономом. Нужны вы все старому Циммерману, как единственный зуб во рту! Но я говорю, что делать завтра после сделанного сегодня. И вы, глупые сторожа чужого добра, всё ещё живы и на свободе! А теперь, что ты хочешь, Зибен-Ахт – чтобы я взял и изменил своему общественному долгу?! Собеседники смолкли. В тишину ворвалась звонкая перекличка паровозных гудков. Плотный запах жасмина можно было резать ножом. – Ишь, как цветы воняют… Не иначе, к дождю, – сказал Зибен-Ахт, слегка омрачась. – Вы, Циммерман, у Бога на особом счету. И он таки не даст вам помереть своей смертью! – Я говорил с тобой вежливо, как с имбецилом, – сказал Циммерман, пожевав пустыми дёснами. – Изыди, крендель! А деньги выложь, и поживей… Пароход, отчаянно дымя, собирался покинуть пристань, когда Моня, увешанный узелками и чемоданами, ворвался на сходни, словно заплутавший торнадо. Увидев жениха, Лиана даже подскочила от радости и, сбежав с верхней палубы, набросилась на Моню с расспросами. – Нарядный-то какой! – теребила она растерянного юношу. – Причёсанный! А кудри-то, кудри зачем смочил? Ладно… ты лучше, Моня, скажи: где это ты, босяк, набрал столько денег на билет? А? Сам украл или помог кто? – Конечно, помог! – слабо улыбаясь, сказал Моня. Он никогда не был настолько счастлив и оттого с трудом осознавал происходящее. – Да кто? Кто помог-то? – не отставала Лиана. – Ну ясно, кто… Евреи города Одессы! – сказал Моня, и оба расхохотались. Ничего не добившись, Лиана помогла неопытному пассажиру отыскать свою каюту третьего класса. Моня закинул вещички и гордо повёл невесту в буфет – праздновать победу с пирожными и шампанским. (с) Голем

cтрелок-радист: Это все Одесса… Томное одесское лето, такое лето, которое может быть только в Одессе. Окна нараспашку с ночи, потому что ночи такие же, как лето — томные, со звуками цикад и запахом акации, разбавленным запахами одесской кухни. Одесская кухня начинает свой нелегкий труд в шесть утра и заканчивает за полночь. На этой кухне решаются мировые и местные проблемы. Обсуждается все — от того, как сыграл «Черноморец», до Суэцкого кризиса, и что брать с собой ТУДА, и что пропустят, и что это таки будет стоить. Как пахнет одесская кухня, так это, скажу я вам, — отдельная тема. О, эти запахи юга, неповторимые и такие родные. Где еще так будет пахнуть семечковое масло, как в Одессе. Если вы скажете, что это подсолнечное масло, то вы не из Одессы. Как пахнут синенькие, запеченные на чугунной сковородке, и лук, пожаренный на настоящем гусином сале, заготовленном на зиму. Боже, какие шкварки мажутся на этот кусок ржаного хлеба, и кто тогда знал за магазинную колбасу. А тазик с салатом из помидоров, огурцов и всего того, чем богат Привоз, заправленный тем самым маслом. Молодая картошечка, политая им же и просыпанная свежим укропчиком, а к ней — свежие котлетки из парной телятинки, потому как холодильники были редкостью, что удивительно, и все закупалось на Привозе или на Новом базаре ежедневно. И потому было наисвежайшее. А штрудель, приготовленный из ничего, а это ничто было — из грецкого ореха, сушеного абрикоса, сливы и теста, замешанного на молоке и масле. Эту песню можно продолжать бесконечно, но и тогда она не будет завершенной, потому как Одесса без покушать — не Одесса. Роза Аркадьевна, крашеная блондинка неопределенных лет в сотню с гаком кило веса, в десять вечера жарит на примусе котлеты. — Розочка, — спрашивает моя бабушка, — а что вы так поздно жарите? — Екатерина Абрамовна, а вдруг завтра война, и я — голодная? А как говорят на этой кухне! А что за язык у этих хозяек, чтоб они были здоровы! С балкона второго этажа дома напротив тетя Аделя кричит моей бабушке: — Катя, шо ты там ложишь до синеньких, шо мой Ленчик уже третий день не ест дома? — Ой, Аделя, я тебя умоляю, ты же знаешь эту Цилю Островскую, что с угол Торговой и Канатной, ну — ту, от которой хромой Лейзер сразу после войны ушел к Мане Волобуевой, которая стоит у кино и торгует газировкой. — Ну? — Ну, так вот она сказала, штоб синенькие имели густой вкус, так их надо чуть полить уксусом. — Хто? — Тю, так Маня же и сказала. — Шоб она подавилась, твоя Маня! — Аделя, а что имеешь к Мане? — Я? — Нет, я. — У меня таки уксус закончился, а Ленчик скоро придет, и шо я ему скажу? Шо у тети Кати синенькие вкуснее, чем у родной матери, по причине уксуса? — Аделя, я тебе уксус налью, но ты помнишь, что ты еще не отдала мне два кило сахара, а Яше не вернула десять рублей за ту пару кур, что он взял для тебя в субботу на базаре. — Катерина Абрамовна, вы еще вспомните, шо мой Наумчик, царствие ему небесное, кушал у вас компот в 39-м и чуть не подавился, или так не было? — Аделя Израилевна, позволю себе заметить, что вы подлый человек и настоящая хайка, чтоб у вас рот замолчал. Все, ссора навеки, и война объявлена по всем правилам дипломатического этикета. Воюющие стороны разошлись в стороны для начала военных действий. С балкона начинает работать тяжелая артиллерия. — Люди, посмотрите на это нахальство! — Мине имеют вспомнить за пару паршивых курей, которые сдохли до того, как их взял в руки этот резник — Сюля. — Это мине вспоминают за сахар, когда у прошлом годе ее муж две недели просидел у моего телевизора за так, и я ему не мешала поесть, когда эта подлюка, его жена, уехала в Хмельник на свой родон. Первый этаж не остается в долгу, и минометный обстрел пытается подавить огонь противника. — Что, чтоб мой Яшенька — и хавал то, что твои поганые руки готовили, да он лучше подавится, но не будет есть с твоих рук. — И вообще, я ему заготовила так, что можно было год, не то что две недели прокормить всю мишпуху. Война бы продолжалась еще долго, но на горизонте появляется тетя Фаня, которую не любил весь переулок за то, что после войны ей досталась самая лучшая комната в коммуналке всего с тремя соседями. Ко всему еще тетя Фаня была туга на ухо, чрезвычайно скупа, сварлива не в меру, и ее муж, старый Зисер, вернулся с войны инвалидом, что позволило ему добиться единственной на весь переулок инвалидной мотоколяски, которой не завидовал только слепой, да и ко всему ее квартира через коридор примыкала к нашей. — Катя, — совершенно миролюбиво обращается тетя Аделя к моей бабушке. — Что, Аделя? — Катя, ты шо не видишь, кто это там идет? — Или! — восклицает моя бабушка. За войну все забыли, потому как приближается общий враг. — Фаня Моисеевна! — обращается бабушка к идущей соседке. Та делает вид, что ее не слышит, потому что знает, что ничего хорошего от беседы не выйдет. — Фаня! — уже на повышенных тонах звенит голос бабы Кати. — Ну! — это тетя Фаня пытается противостоять возможной атаке. — Что — ну? Вы не на Привозе, где биндюжники с подводами, и я имею спросить, когда вы будете выносить ваше смиття, а не сувать весь ваш дрек в мое ведро? — Катерина Абрамовна, мне на вас стыдно смотреть за ваше хамство. Чтоб мой геройский муж так был здоров, как мне надо кидать свое смиття до вашего мусора. — Вы что, хотите сказать, что я это выдумала? Аделя, ты слышала за эту подлую ложь? Это такое хамство, такая нахальства, что я вас умоляю. Тетя Аделя поддерживает родственницу, с которой пять минут тому назад готова была воевать не на жизнь, а на смерть: — Катя, шо ты с нее хочешь, она же ущербная, ее Зисер за ней устал жить, шо удивительно. Тетя Фаня все же прорывается сквозь строй шпицрутенов и скрывается в коридоре, ведущем в ее хоромы, а родственницы продолжают смачно обсуждать торжество справедливости. — Ой, Аделечка, — вдруг спохватывается баба Катя, — мой Янкель скоро с работы, а у мене еще примус не запален. Сейчас Алик тебе уксусу занесет. Войны как не бывало, потому что был найден общий враг и ему был нанесен полный разгром. Это все Одесса пятидесятых-шестидесятых годов… А одесский Привоз, так это вообще тема для целой повести, которая ждет своего Бабеля или Жванецкого. — Женщина, чем вы кормите ваших кур? — А шо? — Хотела бы тоже так похудеть. — Дамочка, что вы щупаете этот огурец? Идите домой и щупайте своего мужа, а огурец надо есть, а не щупать. — Женщина, почем ваши бычки? — Вы имеете спросить или вы имеете купить? — Я таки прицениваюсь. — А вы купляйте и потом будете прицениваться. — А шо вы мене указываете, как мне жить? — Ой, я ей уже слова не могу сказать, чтобы она хай не подняла. — Сколько стоит эта лошадь? — Но это курица, мадам. — Я смотрю на цену. — Пшенка, пшенка, горячая пшенка! — несется с угла. Так у нас называют вареную кукурузу. — Мадам, ваша пшенка свежая? — Или! — Так еще урожая не было. — А вам пшенка нужна или урожай? Женщина, не задерживайте народ из очереди. — Где вы видите очередь ? — Скоро будет, если вы будете мне голову за урожай А поездка на знаменитый курорт Куяльник, где на лимане мы с ног до головы обмазывались грязью, засыхавшей черной коркой на жарком южном солнце, а потом шли смывать ее в одесский аналог Мертвого моря, за которое тогда никто не слышал. Туда ходили автобусы Львовского автозавода ЛАЗ, с двигателем, расположенным сзади, и с узенькими дверцами-гармошками, отрывающимися наполовину. Автобус в Одессе берут штурмом, даже если народу немного, но на Куяльник автобус всегда был набит битком. Водитель трамбовал народ, периодически тормозя, и таким образом освобождал места для следующей остановки. И вот в таком автобусе с заднего сидения раздается истошный женский вопль. — Мужчина, шо вы на меня легли? Автобус замер в предвкушении интриги. — Шоб я на вас лег? Так шоб вы мене доплатили, так я б на вас не лег. Потом еще минут десять весь автобус трясло от хохота, и водитель не мог ехать. А какие кассиры ездили в тех автобусах! Их почему-то называли кондукторами, хотя это совершенно другая специальность. Обычно это были дородные дамы бальзаковского возраста, с подвешенной на безразмерном животе сумкой и рядом рулончиков с билетами на разные тарифы, расположенными на бюсте, потому как назвать грудью эти вершины будет неправильно. — Проходим, граждане, приготавливаем мелочь, передаем с передней двери, пока всех не обилечу, автобус будет стоять как вкопанный, чтоб он был здоров. — Мужчина, что вы мне суете? Где вы это взяли? Я понимаю, что это пятьдесят рублей, но если вы такой богатый, то ловите такси, а не лохов в автобусе. — Посмотрите на его. У меня дневная выручка меньше, чем он протягивает, так я шо, должна из своих докладывать, чтобы ему разменять? — Хухем, он думает, что я его повезу за так. Семен, останови, и пусть он идет и меняет, а мы поедем потихоньку. — Эй ты, шлимазл, не отворачивайся и дай тете денег, я тебя запомнила, шо ты не любишь расставаться с деньгами, а я не люблю возить задаром. — Мужчина, шо вы стоите, как памятник Дюку, проходите не задерживаясь. — Я не могу. — Люди, посмотрите на него. Он не может, как будто это и так не видно — странно было бы, если бы он смог. — Не стой, придурок, и не смотри на меня так — автобус не тронется, пока ты не сдвинешься с открытой двери. — Женщина с чемоданом, вы его себе на голову поставьте, а не в проходе — людям некуда стоять. Тщедушный мужичок спрашивает ее, куда автобус едет и какой это номер. — Тю, а может, он не туда? — Так куда? — А куда вам надо? — Мне на дачу Ковалевского. — Я знаю? Поговорите с шофером. Он приличный человек, и может, он вам поможет. — Чо, неужели довезет? — Щас, идиот! Он может остановиться, шобы ты успел выйти, потому что автобус в другую сторону. Где она, моя Одесса, город моего детства и юности? Где этот неповторимый одесский говор, с его неподражаемым юмором, с его такой необъяснимой харизмой и колоритом? Той Одессы уже нет и не будет. Одессу, о которой было сложено так много песен, уже не вернуть. Она растворилась на безбрежных просторах Москвы, Израиля, США и других привлекательных мест. Эмиграция 70-90-х унесла большую часть тех, кто внес такую огромную лепту в то, что Одесса стала такой, какой я ее запомнил. Нет, я не говорю за греков, русских, татар, украинцев и многих других славных народов, живших бок о бок и не разделявших друг друга по крови, что они не были причастны к тому, что из себя представляла та Одесса. Или! Как принято у нас говорить, но я так думаю, что наша доля не самая малая. Как пел мой знаменитый земляк Лазарь Вайсбейн, со слезами на глазах. Есть город, который я вижу во сне... Я его вижу во сне очень часто. -- Adolf Malkin от себя: сохранен оргинальный текст, хотя есть неточности. в частности, у Торговой нет угла с Канатной. возможно, имелась ввиду Троицкая либо Базарная.

Boanapart: Статья длинная, это если кому интересно за знаменитого земляка: К 135-ЛЕТИЮ СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ СЕРГЕЯ УТОЧКИНА: ДЕСЯТЬ ФАКТОВ ИЗ ЖИЗНИ ЗНАМЕНИТОГО ЛЁТЧИКА Будущий легендарный авиатор появился на свет 12 июля 1876 года в Одессе в семье купца второй гильдии Исая Уточкина. В шесть лет Сережа Уточкин и его старшие братья остались сиротами. Сергей жил у чужих людей пансионером за деньги, оставшиеся после смерти отца. Одним из хозяев пансиона был преподаватель Ришельевской гимназии, неизлечимый алкоголик с кучей отпрысков. Он повесился, а обезумевшая от горя жена ночью кухонным ножом перерезала своих детей. Проснувшийся от криков Сережа увидел лужи крови на полу, очумелые глаза хозяйки... После пережитого потрясения он на всю жизнь остался заикой. «Уточкин — заика, но какой! Если он начинает кричать «босяки» на старте, то оканчивает это слово на финише. И... его любят за это. Кажется, если бы он говорил нормально, это был бы не Уточкин», — писал в мемуарах «Моя Одесса» Леонид Утесов. Огненно-рыжий, голубоглазый и в веснушках, заикающийся юноша внешне не очень впечатлял. Но его удивительная смелость, остроумие, общительность и исключительные физические способности вызывали глубокие симпатии окружающих. В спорте для Уточкина не было ничего невозможного: достаточно было ему увидеть, как гимнасты крутят на турнике «солнце», и уже через какие-нибудь полчаса он выполнял этот элемент. Сергей прыгал в высоту, увлекался греблей, фехтованием и прыжками в воду, играл в теннис и футбол, катался на коньках, опускался в скафандре на морское дно. Добился успехов и в борьбе, и в боксе, занимаясь со своим другом известным борцом Иваном Заикиным. В гонке яхт на крохотном сработанном им же суденышке побеждал сильнейших яхтсменов. Свободно пересекал вплавь Одесский залив — от Ланжерона до Крыжановки, это порядка двадцати километров. Не случайно в приветственной телеграмме, направленной Корнеем Чуковским знаменитому одесситу, говорилось: «Одесса, академику спорта С.И. Уточкину». Сам Сергей Исаевич в статье «Моя исповедь», опубликованной в петербургском «Синем журнале» в 1913 году, писал, что успешно занимался пятнадцатью видами спорта. Как велосипедист Уточкин не знал поражений. Он установил сразу четыре всероссийских рекорда. Неоднократно был мировым рекордсменом, обладателем Большого приза Парижа и Лиссабона. С не меньшим успехом выступал и в мотогонках. Он первым привез в Одессу мотоцикл, на котором прокатился по Дерибасовской. Тогда, как писали газеты, рысак самого господина градоначальника, испугавшись «чертопхайки», нарушил уличное движение. Потрясающие же виражи Уточкина на велосипеде, мотоцикле и автомобиле вниз по ста девяноста двум ступеням Потемкинской лестницы до сих пор будоражат воображение современников. Ежегодно 1 мая Уточкин проводил на Приморском бульваре необычный кросс для юношей. Утром Сергей Исаевич в чесучовом пиджаке и соломенной шляпе-канотье появлялся у памятника Дюку. Шумная толпа школяров, чистильщиков обуви, распространителей газет с нетерпением ожидала своего кумира, чтобы по его сигналу ринуться по знаменитым ступенькам вниз — до ограды порта — с единственным желанием завладеть красной косыночкой, которую помощник организатора кросса заранее прикреплял к калитке. Уточкин награждал победителя жетоном — из тех, что когда-то сам получал в награду. Жетоны были золотые! В 1905 году, когда полиция в Одессе спровоцировала еврейские погромы, Уточкин на улице встал перед толпой, собиравшейся линчевать старика-еврея. Близкий друг авиатора Александр Куприн писал: «Он рассказывал мне: «И ф-ф-фот я слышу сзади: «Не бей! Это-то наш... Уточкин!». Но было поздно. Я чувствую, как будто у меня в спине сквозняк. Это меня ударили ножом. Я потом семь недель лежал в больнице». Уточкин подсчитал однажды, что только за четырнадцать лет «велосипедной карьеры» падал в среднем по три раза в год. Плюс мотогонки и авиаперелеты. Однако в «Моей исповеди» Уточкин признался, что не завидует благополучным обывателям, кто «влачит свои дни, как звенья скрипящей проржавевшей цепи...». Писатель Лев Никулин, которому посчастливилось в молодости видеть Сергея Исаевича и на велодроме, и в полетах, и в домашней обстановке, говорил: замечательный спортсмен был принят за своего в среде деятелей искусства. Умный, интересный собеседник, наделенный тонким чувством юмора, он «выдавал» крылатые фразы, которые моментально подхватывали Александр Куприн, Аркадий Аверченко, Федор Шаляпин. Сохранились свидетельства этого и в Одесском литературном музее: «Однажды в жаркий летний день на одесском взморье Уточкин повстречался с великим оперным певцом, приехавшим в сопровождении оживленной компании поклонников и поклонниц своего дарования. Сергей Исаевич как раз тренировался перед состязаниями пловцов. — Не везет мне, — сказал Шаляпин, — хотел поплавать, удивить общество, показать, как мы, волгари, плаваем, а тут ты... Перед таким профессором как себя покажешь? — И, подмигнув, добавил: — А ты, Сережа, полежал бы на бережку, пока я поплаваю. — П-прекрасно! Но с одним условием: вечером ты посидишь в ложе, а я спою за тебя Мефистофеля, — невозмутимо ответил Уточкин». 1 октября 1907 года Уточкин дебютировал как аэронавт. Александр Куприн, пролетевший вместе со своим другом двенадцать минут на воздушном шаре «Россия» около двадцати верст на высоте тысяча четыреста метров, свидетельствовал: «Я бы, не задумавшись ни на одну секунду, полетел с нашим пилотом на его будущем аэроплане, точно так же я пошел бы с этим человеком на всякие предприятия, требующие смелости, риска, ума и звериной осторожности». В декабре 1907 года Уточкин :летал уже в Египте над пирамидами, о чем с воодушевлением сообщил репортер журнала «Воздухоплаватель»: «Публики было великое множество, в особенности французов и англичан. Воздушный шар поднимался на тысячу метров. Англичане сопровождали полет криками: «Гип-гип-ура!». Пилот мечтал о своем аэроплане. Нужны деньги. Тут не помогли ни наследство отца, ни помощь брата Леонида, хозяина кинотеатра «Уточ-кино», ни свой магазин велосипедов. Осенью 1909 года Уточкин уезжает во Францию, сказав друзьям на прощание: «Ждите меня с неба!». В Париже Сергей Исаевич устраивается монтером на фабрике авиационных моторов, изучает устройство двигателей. Но единственное, что удается, — приобрести два двигателя. И тут судьба сжалилась над Уточкиным. Специально для него несколько предпринимателей купили аэроплан «Фарман-4». И 31 марта 1910 года, через двадцать три дня после триумфального полета в Одессе первого русского летчика Михаила Ефимова, с того же ипподрома взлетает на «Фармане» и Уточкин. «Известный авиатор Сергей Уточкин похитил херсонскую красавицу!» — такими заголовками пестрели губернские газеты в апреле 1912 года, когда для показательных полетов в Херсон прибыл «король воздуха». Он решил помочь пострадавшим от неурожая, постигшего здешние края. Провели благотворительную лотерею, главным призом которой стал двухминутный полет на аэроплане вместе с летчиком. Полеты одессита наблюдали двенадцать тысяч херсонцев, как вдруг... Сергей Уточкин, покоренный красотой юной местной жительницы, обладательницы счастливого лотерейного билетика, совершил вместе с ней запланированные два круга над аэродромом, а затем развернул аэроплан и... улетел в неизвестном направлении. После получасового ожидания недоумевающая публика наконец-то услышала рев моторов аэроплана. Уточкин объяснил произошедшее очень просто: возникли неполадки в моторе, пришлось совершить посадку на окраине Херсона. Правда, журналисты таким объяснениям «короля воздуха» не очень поверили. В семидесяти семи городах тогдашней России Уточкин демонстрировал полеты на аэроплане, поражая людей. Среди его зрителей были будущий конструктор космических аппаратов Сергей Королев и гимназист Павел Сухой, позже создававший сверхскоростные самолеты-«сушки», Петр Нестеров, Сергей Ильюшин. Мастерство владения двукрылой машиной Сергей Исаевич демонстрировал и за пределами страны. В начале 1911 года совершил полеты в Греции и Египте. Во время перелета Петербург — Москва из-за неисправности винта аппарат Уточкина при вынужденной посадке врезался в берег реки и разлетелся на мелкие части. Сам авиатор, получив перелом ключицы, вывих колена и многочисленные ушибы, свалился в реку. «Течение крутило и несло, — писал он в «Моей исповеди». — Косившие невдалеке лужайку два мужика увидели меня и вытащили. Привезли в бессознательном состоянии в больницу...». После выздоровления он снова занялся постройкой аэроплана и совершал полеты. Но тут от Сергея уходит любимая жена Лариса к владельцу авиазавода Артуру Анатре. Эта душевная травма стала для Уточкина самой тяжелой. Поползли слухи, что он «повредился в уме». Знакомые припомнили массу «безрассудств» авиатора. Почему он, зарабатывая огромные деньги, оказался вдруг нищим? И разве нормальный человек станет продолжать полеты с риском для жизни, несмотря на частые аварии? В Одессе завистники решили засадить Уточкина в дом для умалишенных. Сергей Исаевич уехал в Москву, но и здесь его не оставили в покое. Издерганный, нервный, Уточкин затравленным зверем бросался из стороны в сторону: то к врачам, требуя от них публичного признания нормальности своей психики, то в редакции газет и журналов, на страницах которых пытался опровергнуть нелепые слухи о своем сумасшествии. Деньги между тем таяли с катастрофической быстротой. Попробовал устроиться на работу в школу авиации, созданную в Москве по его же инициативе. Но здесь Уточкина встретили, как чужого. Решил попытать счастья в Питере, где в ожидании справедливости перебивался заработками от игры в бильярд. Писал обращения к общественным деятелям, к городскому голове, обивая пороги различных ведомств. Знакомые делали вид, что не узнают его, а может, так и было на самом деле — в худом робком оборванце трудно было признать прежнего сильного, уверенного в себе мужчину. А чиновники строчили в ответ на ходатайства: «В виду болезненного состояния просителя удовлетворить прошение нельзя». Аэроклубы вычеркнули из своих списков имя Уточкина. Бедствовал. Голодал. Ночевал, где придется, чаще всего под мостами. Доведенный до отчаяния, однажды явился в Зимний дворец, заявив изумленной охране, что требует аудиенции у царя. Его скрутили и доставили в канцелярию градоначальника, а оттуда — в психиатрическую лечебницу. Принимавшему его в «психушку» врачу Уточкин сказал: «Может быть, я и на самом деле уже ненормальный. Но когда все вокруг считают тебя душевнобольным и нет работы, а друзья покинули, действительно можно сойти с ума». И все же сломить Уточкина не удалось. Вырвавшись из-под медицинского надзора, он снова ринулся искать пути в авиацию. Ходил в Петроградскую летную школу, добиваясь должности инструктора. И вот уже счастливый, окрыленный, в новенькой форме он шагает по заснеженному Невскому, увы, в последний раз... 13 января 1916 года Сергей Уточкин умер от воспаления легких. В Александро-Невскую лавру на отпевание пришла небольшая группка людей. Провожавшие великого авиатора в последний путь даже не знали точную дату его рождения. На деревянном кресте указали: «Скончался на сороковом году жизни». Скромное сообщение, промелькнувшее в газетах, видели немногие. Уточкин покинул этот мир незаметно... В родную Одессу он вернулся бронзовым изваянием, установленным в Городском саду, у входа в кинотеатр «Уточ-кино». Александр ЛЕВИТ.

cтрелок-радист: Развод по-одесски Дядя Алик приходит в мой магазин всегда после обеда. Он спрашивает, где его стул, садится и многозначительно молчит. Ему нравится, когда идет бурная торговля. Он может смотреть на этот процесс долго и с удовольствием, как пьяный романтик на костер. – Как ваши дела? – интересуюсь я, пока нет клиентов. – Володя, мне семьдесят пять. Какие могут быть дела, когда первая половина пенсии уходит на еду, а вторая – на её анализы? Зачем вам мои жалобы? Это не ходовой товар. Хотите услышать за чужое здоровье, идите в очередь в поликлинике и берите там все это счастье оптом. Я сегодня по другому делу. – Я весь – одно большое ухо. – Володя, у вас есть автомобиль? – Есть. – Я знаю, что есть. Но мне кажется, вам должно быть приятно, когда вас об этом спрашивают. Так вот, я имею, что предложить до кучи к вашему высокому статусу владельца «Жигулей». Я хочу практически подарить вам одну шикарную вэщь. Он бережно разворачивает пакет, извлекает оттуда старые, потертые часы с блестящим браслетом. – Вам ничего не надо делать. Просто выставите локоть из окна. Пусть солнце поиграет немного на богатом ремешке. Через пять минут в машине будет сидеть орава таких роскошных ципочек, что даже я, Володя, на полчасика бы овдовел. А вы знаете, как я люблю свою Ниночку. Остальные женщины будут кидаться вам под колеса и оттуда проситься замуж. На лице ни тени улыбки. Он почти никогда не шутит, он так мыслит. – Вы только подумайте: часы, ципочки, машина, и со всего этого поиметь удовольствий за каких-то сто никому, кроме меня, ненужных гривен. – Двадцаточку насыпать можно. Да и то – из большого к вам уважения. Ваш «богатый» ремешок сильно инкрустирован царапинами, – без энтузиазма верчу я в руках ненужную мне «вэщь». Дядя Алик берет паузу и задумчиво смотрит сквозь очки в окно. – Знаете что, Володя? Я дам вам один хороший совет, и вам это ничего не будет стоить. Пойдите в наше ателье, спросите там тетю Валю и попросите пришить вам большую пуговицу на лоб. – Зачем? – Будете пристегивать нижнюю губу. Двадцать гривен за почти швейцарские часы?! Даже не смешите мои мудебейцалы. Это часы высшего сорта! Сейчас этого сорта даже детей не делают. Эта молодежь с проводами из ушей и витаминами из Макдональдса… Её же штампуют какие-то подпольные китайцы в Бердичеве. Сплошной брак. Он делает неповторимый жест рукой, означающий высшую степень негодования. – Володя, у меня есть пара слов за эти часы. Я всегда был человек, душевнобольной за свою работу. У меня никогда не было много денег, но мне всегда хватало. Так научил папа. Он был простой человек и сморкался сильно вслух на концертах симфонического оркестра. Но, как заработать, а главное – как сохранить, он знал. Папа говорил, что надо дружить. Так вот, о чем это я? Да, на работе я дружил с нашим бухгалтером Колей. – Это у вас национальная забава – со всеми дружить. – А как по другому? Слушайте дальше сюда. Сверху у этого Коли была большая голова в очках. А снизу – немного для пописать, остальное – для посмеяться. В общем, с бабами ему не везло, страшное дело. А у меня была знакомая, Зиночка Царева, с ней я тоже дружил. Такая краля, что ни дай божэ. И я пригласил ее отметить вместе тридцатилетие нашей фабрики. Первого июня, как сейчас помню. И тут у нас объявляют конкурс на лучший маскарадный костюм. Ну, вы же знаете, я – закройщик, мастер на все руки. Сделал себе костюм крысы: ушки, хвост, голова. Чудо, а не крыса. Зиночке сообщил по секрету, что буду в этом костюме. Вы следите за моей мыслью? – Обижаете. – И знаете что? Вместо себя, в этот костюм я нарядил шлимазла Колю, показал на Зиночку и сказал «фас», а сам собрался поехать в санаторий. Бухгалтер в костюме крысы… Он смеялся с себя во все свои два поролоновых зуба. Дядя Алик усмехается и смотрит на меня, выжидая, что я оценю всю тонкость юмора, как минимум, заливистым хохотом. Улыбаюсь из вежливости. – И вот еду я на встречу с квартирантами, чтобы сдать на лето свою однокомнатную, заезжаю на заправку и что я вижу? В шикарном автомобиле «Жигули» первой модели с московскими номерами сидит обалденная цыпа и умирает с горя. Деньги у нее украли, а ехать надо. Эта профура просит меня заправить ей полный бак и двадцать рублей на дорогу, а за это предлагает рассчитаться очень интересным способом не с той стороны. Да, это сейчас молодежь кудой ест, тудой и любит. Володя, вы не в курсе, что они хотят там оплодотворить? Кариес? Я тогда об этом только слышал от одного старого развратника Бибиргама, ходившего в публичный дом до революции, как я на работу. В то время это считалось извращением, тем более за такие деньги. – И вы проявили излишнее любопытство… – Излишнее – это совсем не то слово. Там получился такой гевалт, что вы сейчас будете плакать и смеяться слезами. Отъезжаем мы с ней в посадочку. Она сама снимает с меня панталоны и тащит все, что в них болтается, себе в рот. Азохен вей, что она вытворяла! Этой мастерице нужно было служить на флоте – ей завязать рифовый узел, не вынимая концов из рота, как вам два пальца на чужой ноге описать. Я прибалдел, что тот гимназист. Приятно вспомнить, – он ненадолго замолкает, прикрывает глаза, по его лицу блуждает довольная улыбка. – Я сейчас подумал: может, нынешняя молодежь таки все правильно делает? Так вот. Почти в финале я вижу, как мою «Волгу» вскрывают какие-то три абизяны. Представляете? Я выскочил наскипидаренным быком и без штанов побежал спасать имущество. – И что? Отбили ласточку? – Володя, посмотрите на мою некрещеную внешность. Вам оттуда видно, что я не Геракл? Или вы думаете, они испугались моего обреза? Бандиты немного посмеялись, и я накинулся на них, как голодный раввин мацу. Я рвал их зубами и получал за это монтировкой по голове. Володя, там остался такой шрам, такой шрам… Я никогда не брею голову – не хочу, шобы мой верхний сосед Борис Моисеевич, дай бог ему здоровья, видя как я иду через двор в магазин, кричал со своего балкона: «Смотрите, смотрите! Залупа за семачками идёт!». Он это и так кричит, но если бы я брился, Борис Моисеевич оказался не так уж неправ. А это обидно. Остался со шрамом, зато без трусов и машины. Что интересно, эта топливная проститутка таки спасла мне жизнь. – Как? Разве она не была в сговоре с угонщиками? – Конечно, была. Но эти три адиёта так поспешно погрузились в мою «Волгу», как барон Врангель на последний пароход до Константинополя, и на первом же повороте расцеловали телеграфный столб. Тормоза отказали. А я в больницу попал на три месяца. – Хорошо, что так обошлось. – Какое обошлось? Шо вы такое говорите? Квартира несданной все лето простояла! Это были страшенные убытки. Потерянное лето шестьдесят восьмого… – А с Колей-то что? – А что ему сделается? Он так танцевал с Зиночкой, не снимая верхней части костюма, что ровно через девять месяцев у них пошли крысята. – .Забавно. – Да, Володя, кто скажет вам, что в СССР секса не было, плюньте ему в лицо. А потом киньте туда камень. Все было. Тогда женщина могла забеременеть оттого, что заходила в комнату, где пять минут назад кто-то делал детей. На каждом советском головастике стоял ГОСТ и знак качества. Отцовство подстерегало меня на каждом шагу, но я не давался. А Коля поднял белый флаг с первого выстрела. Я танцевал у них на свадьбе, как скаженный. Сейчас Коля ходит весь во внуках и говорит мне спасибо. – Так при чем тут часы? – Ах, да. Часы… Разве я не сказал? Их и путевку в санаторий я выменял у Коли на костюм крысы. – Хе-хе. Получается, вы променяли Зиночку на часы. – Вы, конечно, исказили мне картину. Но даже если и так. Я сделал это по дружбе. К тому же, Зиночка была очень советская, а часы – почти швейцарские. Улавливаете две эти крупные разницы? Вы хотите сказать, это не стоит сто гривен?! За Зиночку Цареву?! Это была такая краля… – Думаю, стоит, – улыбаюсь и достаю деньги. – Учтите, что сегодня я не принимаю купюры, где ноль нарисован только один раз. Мне будет стыдно покласть их в карманы моих парадно-выходных брук. Я хочу достать при моей женщине цельную сотню и пойти с обеими в кафе «Мороженое». – Хорошо, дядя Алик, – я нахожу самую нарядную хрустящую сотню. Он с достоинством прячет деньги в карман и уходит. А недавно, раскрутив часы, я обнаружил внутри современный механизм с батарейкой и надпись на крышке «Made in China». Ну, что сказать? Мастер. © mobilshark & DeaD_Must_Die

Olegus: cтрелок-радист о, зохен вей, я таки опоздал... и запостил в притчах...

A.K.:

cтрелок-радист: Читайте сюда Как я поел мясо. Одесская история Беня Молдаванский «КАК Я ПОЕЛ МЯСО» (Трагикомедия в трёх действиях) Пролог: Клянусь на любом печатном издании за правдивость данного сюжета из моей измученной биографии Введение, или немножЕчко за мою бывшую Моя бывшая умеет готовить есть… Всей молодой половозрелой поросли, которая после этой фразы дружно воскликнет: «Ша, Беня, не может быть! Не делай нам мозг!» я отвечу: - Таки да, умеет! Конечно, я в полной мере разделяю скепсис вышеупомянутой поросли, ибо родились они уже после развала Союза, то есть в те наступающие времена тотального разучения женщин готовить, мужчин - прочистить карбюратор или починить розетку без летального исхода, а детей - мочить друг друга брызгалками, а не из огнестрельных пистолетов в компьютерных играх или в ночных клубах… Однако же, продолжу утверждать, что готовила моя бывшая, назовём её Бася, весьма и весьма потрясно! Чтоб я так жил, как она вкусно готовила! Следует особо отметить, что приготовление корма из несъедобных в сыром виде ингредиентов проходило для неё и для окружающих очень легко, что особенно приятно! Процесс готовить был для неё в радость, при этом ни я, ни окружающие не испытывали от этого таинства никакого дискомфорта и прочего геморроя на голову, не говоря уже о пожарной охране. Помимо обладания у неё кулинарного дара, она была ещё очень даже красавицей, чьё милое вкусное тело, а так же внешность лица и тухеса пока ещё не были испорчены излишним холестерином, цулюлитом, законом Ньютона и другими «прелестями» генномодифицированной жизни. Да, ребятки! Вы таки можете мне с трудом верить или верить не без труда, но такие экземпляры в женском животном мире ещё встречаются! Вдобавок, я имею вам сказать, что Басенька была начитанна, эрудированна и имела верхних образований более одного ВУЗа! При этом, с ней вовсе не хотелось спать, то есть занудой она не была, а на язык была весьма шустра во всех смыслах. А уж воспитана она была, как истинный выходец из еврейской семьи. Вернее, выходка. Впрочем, за её выходки я скажу дальше и позже. Басины родители тоже были евреями, как и она. Ну… традиция такая, что ж поделаешь? Сам не без этого… Басин папа был какой-то пурыц где-то на государственной службе и получал из бюджета много регулярной зарплаты, не смотря на прочие, существенно бОльшие сторонние доходы. Мама Баси тоже всю жизнь не работала, а сидела дома, часто произносила «вейзмир», охала на предмет, как всё плохо, и какая она везде больная, что не мешало ей потреблять совсем не в виде растирки всякие напитки с маркировкой «икс ноль»… Басину маму я тогда за глаза называл не тёщей, а прототёщей, поскольку с Басей мы ещё не заключили законный брак, а переопылялись неофициально без согласия властей и без санкции прокурора. Действие I Приготовление к приготовлению мяса В один прекрасный день, мы с Басенькой опять проснулись у меня в жилище. На тот момент у нас с ней проистекал, как говорят, букетно-конфетный период времени. Я покупал букеты и конфеты, после чего мы бурно дружили организмами на зависть соседям и спелеологам. Одним словом, я развлекал Басю всем содержимым своих штанов, то есть кошельком и прочим достоинством. В ту самую ночь я был особенно разнуздан, после чего Бася несколько раз уходила рыдать в ванную, где и причитала от счастья: - Если бы я раньше знала, что так можно, то моя жизнь была бы полный цимес уже годов с шестнадцати! - доносилось из помывочной. Наступивший следующий день был томным. Бася в узбекском халате на босу ногу сидела в щикарном настроении на креслах, штудируя какой-то фолиант за кулинарию. Я клацал «мышкой» и никого не боялся. И тут Бася как заорёт: - Хочу-у-у!!! Я, признаться, чуть в обморок не обделался! Вроде бы, после прошедшей ночи хотеть мы оба не могли по причине взаимной истощённости, поэтому я съёжился местами и осторожно спросил у Баси вопрос: - Женщина, я дико извиняюсь, но шо же вы так кричите? Вы же не в постели! Вы шо, снова хотите опять? - Нет, Беня, не опять! У тебя все мысли только за спальню. А я имею тебе сказать за кухню! - ответствовала Бася и ткнула мне книгой в очки. В моих очках тут же отразился какой-то кулинарный рецепт приготовления мяса нереальной вкусноты и вполне реальных денег, по крайней мере, по мнению Баси. - И как мы с этим будем делать? – спрашиваю я, облегчённо выдохнув всеми отверстиями. - Шо как?! - глаза Баси горели похлеще Александрийской библиотеки от предвкушения и энтузиазма. - Шо как, Беняшечка? Ты тормозишь или да? Я хочу это сделать! Я хочу это мясо! Я хочу его так же, как они его тут рисуют! Я хочу уже его приготовить и всё это съесть тебе, ты же иначе не поправишься! Ты только посмотри на фото этого блюда! Обещаю, шо мой шедевр в реальности переплюнет эту жалкую полиграфию! С этим словами Бася громко захлопнула книгу и уставилась на меня всеми чертами лица. В её взгляде читалась укоризна и мой дальнейший положительный ответ. - Дорогая, я всё понял без второго слова! Я сейчас же на пятой передаче иду делать базар, а пока я надеваю чистый носок, ты напиши мне на бумажку, на что именно я должен буду похудеть карманом с перспективой поправиться животом! Бася мне составила цельный манускрипт продуктов, и я, накинув второй носок, направился делать базар. Действие II Предвкушение поедания Тётка, торговавшая мясом, была похожа на дядьку. Она была слегка с усами и говорила матом за жаркую погоду. На рынке, действительно, было жарко! Живая рыба на прилавках негромко умирала с открытым ртом от удивления за такой длинный столбик термометра. Торговка, продающая зелень, брызгала на связанные пучки зелени водой из пульверизатора. Периодически она оттопыривала на грудях свой халатик и направляла тугой, холодный и распылённый водяной напор на себя вниз, аж до самых волос. Жарко было всем… Тётка, торговавшая мясом, отмахивалась картонкой от стада кружащихся над мясом мух и работала ртом, как радио, давая рекламу своего товара. При приближении покупателя, она включала громкость в формате 5.1 и, как бы в никуда, начинала причитать: - Вот, шо значит свежее мясо! Смотрите сюдой всеми глазами! Вы видите, какое оно наисвежайшее!? Отбоя нет от мухуёв! При этом, она так пафосно махала картонкой над мясом, как будто это не мясо вовсе, а арабский шейх! Не менее! - А из чего у вас мясо? – приблизившись к прилавку, спросил я. - Молодой человек, вы шо? Вы не в курсе знать? У вас на носе очки для хорошо смотреть или для умного вида? Вот это из свинины, а вот это из говядины. Хотите попробуйте! Советую вам взять сразу оба два мяса полностью и оптом. У меня тут всего килограмм тридцать будет, и я за всё сразу отдам со скидкой! - Мне столько не надо! - сказал я. - Если столько не надо, тогда дороже! - Я вас внимательно понял! - Ну таки берите! А то мухи будут жирнеть дальше, а вы наоборот, хотя куда уже?! - Хорошо, наделайте мне несколько килограмм из коровы… - Да я уже вижу, шо вам не из свинины! - тихо буркнула мясниха и, довольная таким гешефтом, заулыбалась во все коронки. Погрузив мясо в сумку, я пошёл дальше для овощей, зелени и специй. Отойдя на приличное расстояние, я едва расслышал тихую фразу торговки: - Надо же! Очки нацепил, а сам идиёт, каких с биноклем не найти! Не отличает, где мясо, а где мясо! Вертаться взад для продолжения дискуссии за диоптрии у меня не было никакого желания, поэтому я продолжил идти вперёд между торговыми рядами, осматривая их достопримечательности. Затарившись, согласно Басиному манускрипту, я вышел из рынка и пошёл до дома. В сумках лежал аппетитный фрагмент уже не совсем живой коровы, специи источали едва уловимый и нежный аромат… Со слюнями на глазах я шёл по улице. Душа прыгала от счастья гораздо выше и чаще, чем те поцы на майдане! - Господи, какой же ты, Бенька, счастливый! Вот же повезло дураку в очках! - думал я. - Мало того, шо баба досталась красивая и вкусная, да ещё и готовит пожрать так же, как и выглядит. К тому же, она без гламура, феминизма и прочего халоймеса. А в нынешние времена женщина, умеющая спасать мужчину от голода во всех его смыслах – явление, почти уникальное! Вот же постарались Басины родители… Хотя прототёща утверждала, что Бася - это только её заслуга! И Басин папа тут вовсе не причём, так как он всё время на работе. От прототёщиных мансов у всех всегда раскладывалось впечатление, что Бася просто не могла появиться на свет при таком рабочем графике папы и при всех прогрессирующих болезнях прототёщи, которая ещё в детстве была бесплодной… Действие III Поедание Зайдя домой, я наполнил коридор ароматом специй и оставил на полу дорожку из говяжьей крови с коридора на кухню. Выложив всё из сумки на стол, мы с Басей переглянулись! Натюрморт поражал своим великолепием, разнообразием цветовой гаммы и шиком красивой жизни! Отдельно от Баси, меня он также поражал своим расходами, за которые я, конечно же, молчаливо затих. Грех говорить за деньги в такие минуты, дабы не портить всю торжественность момента. - Браво, Беньчик! - захлопала Бася ладонями рук. Это будет шедевр кулинарного искусства, клянусь! Я прямо вот сейчас приступаю готовить! Надеюсь, ты потерпишь до результата, Бенечка, и не будешь кусочничать?! - Конечно же нет, Басенька! Я всю жизнь до тебя кусочничал, и я теперь такой рад, что это уже не повторится! Готовь, сколько нужно, время не важно, важен результат! Я тебя не спешу! Я знал, что процесс готовки для Баси был намного важнее, чем даже для меня моё поедание того, что она приготовит! И только я пошёл до ванны мылить руки, как у Баси зазвонил переносной телефон… Надо признаться, что за несколько месяцев нашего с Басей духовного и физического общения, такое иногда случалось. Прототёща звонила Басе по каким-то срочным делам, Бася стремительно вставала на лыжи и пропадала на два-три дня. Что конкретно за дела, и что за срочность, мне было неведомо. Лично мне сдавалось, что прототёща просто в очередной раз либо переела корвалола, либо увидала в телерекламе какой-нибудь аэрогриль для кошерной пищи, который нужно было незамедлительно купить со скидкой в два процента от стоимости всех насадок. Однако, я отвлёкся в сторону… Итак, я громко роняю мыло об ванну и понимаю, что это был один из таких дьявольских звонков. Сквозь мою улыбку, полную предвкушения от скорой близости с едой, медленно начинает проступать лимонная морда. Процесс на Басином лице был полностью синхронизирован с моим. - Ну… Не судьба мне сейчас приготовить, Бень! - с жалостью изрекает Бася и начинает шустро напяливать блузку. Перспектива провести вечер, выковыривая из зубов остатки трефной шаурмы, мне тоже не улыбалась, и я стал грустнеть быстрее, чем напяливалась Басина блузка. - Бень… Ну не судьба! - повторила Бася. А впрочем… Тут, вдруг Бася замерла на несколько секунд неподвижно. Выражение её лица крайне быстро менялось, и было красноречиво видно, что её осенило, как Плейшнера на Блюменштрассе! - Я приготовлю! - вдруг взвизгнула Бася! Я приготовлю! Господи! Как же я раньше не догадалась! Дальнейшее я помню плохо… Всё, как в тумане, как в пелене… Мгновенность происходящего действия ввела меня в ступор… Майн идише мейделе ловко смахнула со стола все продукты в одну большую сумку, резко вставила ноги в соответствующие туфли и хлопнула дверью, оставшись при этом с той стороны… Эпилог Помните немую сцену из «Ревизора»? В данный момент, это был я! Сказать, что я был на шоке - это ничего не сказать! Положительный это был шок или отрицательный, я не мог дать себе точного ответа. Через пару часов я позвонил Басе. - Бась, ну шо там у тебя из-за мамы? - Всё уже хорошо… Просто у мамы опять повысилась гипертония, и я мерила ей давление… - Бась, может я таки уже приеду к вам? - Не надо! Маму лучше сейчас не беспокоить! - Ну может ты вечером опять ко мне? - Нет, Бень, я побуду два-три дня рядом с мамой! - Ну ладно, тогда давай! Позвони мне через два-три дня, хорошо? Маме привет! - Давай, Беньчик, передам, конечно… Звонок в телефон неожиданно раздался на следующий день вечером. Он казался непривычно задорным, звонким и жизнерадостным! Таким же был и голос звонившей мне прототёщи. - А-а-а! Бе-не-ч-ка! Шалом тебе, мой хороший! - И вам доброго вечера, Фрида Марковна! В голосе прототёщи явно чувствовалось присутствие напитков, весьма отдалённых от корвалола, папазола и им подобных… - Бе-не-ч-ка! Алёсики! Ты ещё слушаешь меня? Ау-у! Бенечка-а… Эх… Ты та-а-аки ге-ений, Бенечка! - Шо вы имеете ввиду, Фрида Марковна? - спросил я, улавливая в трубке далёкие звуки музыки, звякания посуды и легкого хора женских голосов. - Ты таак умеешь выбирать говядину, овощи и всё такое! Всё такое вкусное и нежное! Мясо особенно свежее, молодое, ну просто во рту тает! - Я счастлив, шо вам понравилось! - не без сарказма сказал я. - Ой, Бенечка! Тут к Басеньке пришли подружки, мы накрыли стол и устроили де-е-евишник! Мой-то вечно на работе! Так шо мы кутим! - Я обратно рад за вас до энуреза! - опять не без сарказма ответил я. - Спасибо тебе, дорогой ты мой, что умеешь сделать людям праздник! Сейчас это такая редкость! Теперь мы всегда тебя будем посылать за продуктами, как профессионала, ты не против? - Нет, не против… Я привык, шо меня посылают… В это время в трубке раздался далёкий тихий возглас: - Мама-а-а! Ну где вы там отсутствуете? Идите здесь, а то всё остынет до минуса! Звонкий голос прототёщи куда-то в сторону тут же ответствовал: - Уже бегу-у! Ну всё, Бенечка, я побежала! До свидания, хороший ты наш! - И вам до свид…. В трубке раздались короткие гудки… Через три дня позвонила Бася. - Беньчик, шаломчик! Звоню, как и договаривались! Я соскууучилась! Я приеду сегодня вечером до тебя! - Да ты шо? Какое счастье! - уныло ответил я. Как мама? Опять живая? - Таки да, она уже поправилась! Так шо я сегодня у тебя! Я скоро буду начинать одеваться, а к тебе имею просьбу… - Шо ты из-под меня хочешь? - не менее уныло, чем с прошлого раза, произнёс я. - Ты пока сделай базар! Ужас, как хочется приготовить чего-нибудь вкусненького! А я приеду и удивлю тебя кулинарным шедевром! Договорилась? Я вздохнул, замолчал и задумался… Мяса, почему-то, мне больше не хотелось… КОНЕЦ отсюда



полная версия страницы